Незабываемая весна






Неприятности начались еще в середине зимы. Уму непостижимо, но в сарай, где мы с другом содержали подсадных уток, забрался какой-то хищник. И не где-нибудь, а почти в центре Уфы, города даже в начале 50-х годов немаленького. Правда, ближе к спуску в сторону Белой промежутки между улицами пересекали огромные овраги, заросшие репейником, бузиной, крапивой и прочей колючей, густой, переплетенной с кустами травой. По дну оврагов текли мутные ручейки, в период таяния снега превращавшиеся в бурные потоки. Вот на приверхе такого оврага, на задах обширного двора и стоял деревянный сарайчик. В нем жила дружная семья наших подсадных уток: Дочка - голосистая заводила, Катька - более степенная и спокойная и Федя - зеленоголовый красавец селезень.

Как-то утром, придя для кормления птиц в сарай, мы застали жуткую картину. Сразу бросился в глаза обезглавленный труп Дочки, Катька лежала с перекушенным горлом, а голова селезня была вся в крови. Федя был жив, но оба глаза представляли собой сплошное кровавое месиво. После первых минут шока мы начали искать возможного врага. Но кроме маленькой дырки-лаза ничего не обнаружили. Тут же был поставлен крысиный капкан, других у нас не было. Уток решили не забирать, лишь пришлось прекратить мучения Феди. Весь вечер, придя из института, где учились, обсуждали наши печальные дела. До весны оставалось не так уж много, хорошую подсадную охотник продавать не станет. Да и содержимое наших студенческих карманов не позволяло сделать значительные траты.

Утром в капкане мы обнаружили... колонка. Как попал этот лесной рыжий зверь в город, осталось загадкой. Но даже аккуратно снятая шкурка, сданная в пункт <Заготживсырьё>, хоть и слегка пополнила наши скудные сбережения, не могла компенсировать утраты. И тогда я купил манок. Выточенные из дерева две половинки были проложены внутри тонкой латунной пластинкой. Жестяное колечко плотно обжимало деревянные части. При определенной тренировке из него можно было извлечь звуки, напоминающие голос утки. Но, хорошо помня призывные крики покойной Кати, я засомневался. И тут меня озарило - надо пойти к охотнику, имеющему подсадную. Такой человек жил неподалёку, известный в Уфе охотник Сергей Николаевич Бобровский. И я пошел к нему. Он удивился моей затее, но решил помочь.

И вот я перед сарайчиком, где заперт селезень. Утку он на это время унес в корзине домой. Я как мог имитировал кряканье, но селезень не реагировал. Наконец после неоднократного перемещения пластинки внутри манка на звук его селезень стал отвечать бодрым жвяканьем. И я воспрянул духом.

Весна выдалась в тот год ранняя. Уже в конце марта пригрело солнце, снега стали на глазах оседать, из-под сугробов потекли ручейки, и охотники все чаще стали собираться у магазина общества охотников, помещавшегося на Октябрьской площади. Тема разговоров была одна - когда можно выезжать на охоту, отвести душу после поднадоевшей зимы. Магазин служил одновременно и клубом - все последние новости тут же разносились среди охотничьей братии, давая повод для того, чтобы в очередной раз осмотреть и проверить снаряжение. В ту пору охота разрешалась весной с прилёта уток и обычно заканчивалась после майских праздников, иногда, когда апрель был похолоднее и Белая вскрывалась позже обычного, охота разрешалась и до 10 мая. Самые горячие и отчаянные еще до ледохода, когда на полях и лугах появлялись лужи от растаявшего снега, пытались открыть сезон, встречая самых первых прилетевших с юга пернатых.

Я же всегда ждал ледохода и только после того, как вздувшийся, посиневший и побуревший у берегов лед, изъеденный промоинами, с шумом начинал теснить одну льдину на другую, выходил в парк на Случевской горе, откуда открывался чудесный вид на реку и забельские дали. Ледоход на Белой прекрасно описан знаменитым земляком С.Т. Аксаковым, и повторяться нет нужды. И как только полой водой начинало затапливать пойменные луга и урёму, мы с другом делали вылазку в любимые угодья, на Киишкинскую дугу, где Белая делает огромную петлю, во время половодья покрывая водой обширную площадь лугов, тальниковых зарослей и прибрежного леса. По правому, гористому берегу - сплошь крутояры, там то и дело ухали в воду подмытые глыбы земли. На левой отлогой стороне - разлив, сколько видит глаз. Покрытые пожухлой травой гривы с редкими кустиками тальника как нельзя лучше подходили для устройства шалашей. Но пробраться к ним удавалось не всегда: мешали канавы и низины, перейти которые даже в болотных сапогах было непросто. Да и уровень воды после вскрытия реки постоянно повышался, и попавший на такой островок охотник рисковал быть отрезанным водой и бедовать там неопределенное время.

Мы же всегда избирали для своего табора сарай, стоявший на пригорке у берега, рядом с котлованом, где крестьяне брали глину для маленького кирпичного заводика. Местные умельцы в летнее время умудрялись изготовлять неказистый, но прочный кирпич для нужд сельчан. В сарае было одно оконце и небольшая печь, которой при необходимости мы пользовались. При неустойчивой весенней погоде крыша и печь были спасением для охотников. За пригорком расстилались затопленные луга, где в период массового пролета дичи стоял гомон от множества птичьих голосов.

Благословенные годы! Лебеди-кликуны, спешащие к далеким гнездовьям, порой оглашали окрестности звонкими криками. Осторожные гуси предпочитали пролетать на недосягаемой высоте. Иногда доносились голоса с высоты пролетавшего журавлиного клина. Уток же на разливах было много. Важно было только определиться с выбором места. Раньше мы с товарищем выбирали небольшие плёсы, окруженные тальником, куда забирались с подсадными, в расчете на речных уток. Нырковые обычно держались на открытой воде, где охота с чучелами была неплохой.

Пригородный поезд останавливался на разъезде всего на пару минут. Спрыгнув на насыпь, мы, отягощенные рюкзаками, ружьями и прочим необходимым в походах скарбом, хлюпая сапогами по раскисшей дороге, обходя стороной село, двинулись в луга. В сгущающихся сумерках то и дело слышались голоса чирков, с высоты доносились звонкие посвисты свиязей. Воздух после захода солнца посвежел, от села тянуло дымом горящего кизяка.

Преодолевая неглубокие канавы, мы упорно шагали к нашему пристанищу. Там всё было по-прежнему. Только сырость от стаявшего снега мешала спокойному отдыху. Найдя в темноте кое-какой горючий материал в виде старых досок и собрав в округе все, что могло гореть, растопили печь, и несмотря на исходящий из ее чрева едкий дым, стали устраиваться на ночлег. Куча влажной соломы была покрыта плащ-палаткой, огонек свечи и отблески огня из печи сразу создали уют. После чая, положив под бок ружья, уснули с чувством большого сделанного дела. Тяжкие вздохи товарища были мне более чем понятны.

- Ну что теперь сделаешь, вздыхай не вздыхай, не вернешь наших уточек. Будем осваивать манок!

- Ты как хочешь - ответил он, - а я с чучелами пойду на разлив. Уж чернети или красноголовики будут подлетать.

Чучела у нас были резиновые, только входившие в моду и представлявшие большой дефицит. У меня же было с собой всего одно деревянное чучело, так искусно сделанное и раскрашенное, что распознать фальшь можно было лишь шагов за двадцать. Выпросил его у одного старичка, уже прекратившего охоту из-за недугов.

- Пойду в талы, авось что и получится, - я прикурил от тлеющей веточки, отошел от сарая несколько шагов и стал прислушиваться к звукам предрассветной мглы.

Вот просвистела, звеня крыльями, стайка гоголей. От реки шумно, с плеском, упала в воду подмытая быстрым течением глыба. Какие-то шорохи, поскрипывания, постукивания создавали впечатление, будто что-то движется по реке. Наконец сообразил, что звуки эти принадлежат плывущим бревнам, молем сплавляемым с верховьев по реке.

Друг отправился попытать счастья на разлив. Скоро его шлепанье и чертыханье смолкло, лишь светлая точка фонарика долго еще мигала в начинающем сереть воздухе. Мне предстояло перебрести глубокую канаву и пройти вдоль нее к виднеющемуся в километре темной полосой лесу. Отдельные куртины тальника едва выделялись на фоне воды. Там к зарослям подходила старая дорога, по которой летом вывозили сено с лугов. Плотно наезженная колея не успела еще разбрюзгнуть от воды, глубина которой была чуть выше щиколоток. Канаву я преодолел с помощью корявой жерди, подобранной тут же. Мой <прыжок с шестом> закончился удачно, не считая удара стволами ружья по затылку.

Прошлепав по разливу еще немного, нашел то, что нужно, - довольно плотный куст тальника, по низу заплетенный стеблями канареечника. Обломав несколько веток и понавешав пучков травы, пристроился в импровизированном шалаше. Деревянная моя помощница плавает на шнурке с грузиком неподалеку. Достал манок и пробую подражать утке. Ведь получалось же раньше.

Совсем рассвело. Мои попытки привлечь внимание пролетавших стороной уток пока ни к чему не приводили. Наконец после очередной <осадки>, извлекаемой из деревянного <клюва>, слышу ответное жвяканье. Из-за кустов появляется силуэт летящего селезня. Руки сжимают ружье. Налетит или нет? Но кавалер, видимо, поверил и на полураспущенных крыльях снижается, не долетев шагов на тридцать. Выстрел - и обманутый несостоявшийся ухажер разбивает своим телом гладь воды. Бреду к нему и в руке ощущаю приятную тяжесть добычи. Поднявшееся солнце освещает подтопленный кустарник, веточки становятся розовыми. В глади воды отражается голубое небо. Выхожу из своего укрытия, забираю свою помощницу и медленно иду по затопленной дороге. Кое-где уже поднимается зелень травы. Воды по щиколотку. Постепенно деревья становятся выше, лес - гуще, и дорога, как просека, сжатая деревьями, светлой полосой уходит вдаль.

Внезапно слышу голос крякового селезня Мгновенно становлюсь за ближайшее дерево и кричу в манок. Селезень показался вдалеке в прогале дороги и исчезает за деревьями. Снова кричу, изображая <осадку>. Но, видимо, осторожный кавалер уловил некоторую фальшь и не спешит подлетать к невидимой <подруге>. Он снова появляется над деревьями и, круто спикировав, садится на затопленную дорогу. До него не менее полутораста метров. Стою, не двигаясь, наблюдаю, как он вертится, крутя головой по сторонам. Тихонько подкрякиваю. Он отвечает, но как-то неуверенно. Несколько минут длится наш <разговор>. Наконец он не выдерживает и взлетает над дорогой в мою сторону. Замечательный <штыковой> выстрел подводит итог <интимного разговора>.

С парой селезней выхожу к нашему убежищу. С разлива изредка доносятся четкие выстрелы двадцатки товарища. Солнечные блики играют на бесконечном разливе, слепят глаза. Ясное утро, пролетающие стайки уток над разливом оставляют незабываемое впечатление. И хоть годы и годы прошли с той весны, но <порывшись> в памяти, воскрешаю эту чудесную картину.







Дмитрий Бондарев