Зимняя степь
Пронзительный зимний ветер изрыл белую равнину снежными волнами-застругами, насыпал у каждого перелеска сугробы-надымы и тщательно укатал их; как мрамор твердыми стали снежные скалы. Трудится ветер, почти не давая себе роздыха, да видно не слишком собой доволен. Притихнет ненадолго, зайдет с другой стороны - нет, неладно, и уже по-иному стелет сухим шелестом белый ковер поземки, в другую сторону задымят сугробы - переделывает, что настроил. Настойчиво, ровно поет ветер негромкую песенку, перебирает мерзлые струны ракиты и терпеливо переносит на другое место тонны снега.

А бывает и так: вдруг взвоет он от своей работы, в дикой ярости смешает побледневшее небо с белой землей и помчится... Тогда в стремительном хороводе побегут, закружатся в степи гибкие снежные вихри, все смешает осатанелый ветер, с визгом носясь в белом хаосе сумасшедших призраков. Пройдет день, ветер поутихнет и начинает деловито и настойчиво сглаживать насыпанные вчера холмы, укатывать неровные заструги, бережно прикрывать обнаженные кочки - старается исправить следы вчерашнего буйства.

От ветра прячется все живое, оттого и мертвой кажется степь. Только изредка с горбатой дороги с тихим чириканьем подымутся белые птички, веером разлетятся и бесследно исчезнут. И кажется, что кроме них здесь нет ничего живого - умерла жизнь и под погребальные песни метелей завалена непомерной тяжестью курганов.

Но жизнь осталась: крутые гребни надымов расшиты следами широколапых зайцев, пушистыми крестиками белых куропаток, чуть заметными следами ласки. А вот четкий отпечаток крупной продолговатой когтистой лапы - это волк прогуливался по надыму.

Наследили зверье и птицы, дерзко испестрили чистые сугробы, и как ни старается ветер сгладить эти письмена, как ни подметает, - ничего не может поделать.

Пройдись по курганам и увидишь, как вдруг оживший снежный холмик взорвется в небо белыми птицами. Это взлетела стайка куропаток, испугавшись приближения человека.

А вот неизвестно откуда взявшийся заяц. Неловко, словно нехотя, прыгает он по гребню сугроба.

- И-и-и-х...ты!

И белоснежный зверек стрелой несется прочь от страшного окрика. Отбежал подальше, уселся, слушает. Кажется, что и он был только что глыбкой снега, вдруг ожившей, чтобы теперь снова белым столбиком замерзнуть в сторонке.

Немного дальше, около одиночного куста, неподвижно торчит большая приземистая кочка. Снежнобелый столбик посидел немного, превратился опять в плоский, как из бумаги вырезанный, силуэт зайца и спокойно поскакал к кочке. Она вдруг пыхнула дымом, плотно ударила выстрелом, и нет на снегу заячьего силуэта, только что-то бесформенное бьется и тонет в снежных волнах. А кочка вдруг выросла, превратилась в долговязую, одетую в мертвецкий саван фигуру Сашки Пономарева который уже не скрываясь, бежит подбирать добычу.

Загон окончен. Довольный Сашка торжественно тащит за задние ноги убитого зайца и, еще не дойдя до нас, успевает громогласно сообщить, что заяц <агромадный>, весит не меньше пятнадцати фунтов и что убил он его со ста шагов.

Мы, невзирая на бурные Сашкины протесты, уменьшаем обе цифры вдвое, что недалеко от истины: заяц - обыкновенный степной беляк и стрелял Сашка с нормальной охотничьей дистанции.

До следующей группы кустов около километра, и мы, четверо охотников, шаркая лыжами, гуськом идем по мертвому морю степи. Наверное, со стороны, одетые в белые балахоны, кажемся мы блуждающими призраками, унылым порождением бесконечной зимы.

За нами тянется узкая полоса лыжного следа. Ее торопливо заметает ветер, стараясь, как добросовестный уборщик, скорее привести все в порядок.

Морозный воздух уже загустел мутно-синими сумерками, когда мы вышли на тракт. По широкому каменному ремню, что перепоясывает степь, - выбоины копыт, следы рубчатых автомобильных шин, клочья сена.

Уставшие, мы расселись по валу у обочины. В спину упорно толкает ветер, холодит лопатки, гонит прочь из степи, но нам не хочется подниматься, и каждый ждет, чтобы первым это сделал кто-нибудь другой...

Вдали на тракте появилась черная точка, она быстро растет, приближается... Это грузовик. Хорошо бы подвез...

Поручаем ответственные переговоры товарищу Эйде, самому обаятельному из нас. Он выходит на середину дороги и подымает вверх правую руку, что, как известно, означает: просим подвезти, вознаграждение - по договоренности. Но обаяние нашего товарища, видно, на шофера никакого впечатления не произвело: он раздраженно сигналит и катит прямо на Эйде, так что тот вынужден в последний момент отскочить в сторону.

- Чтоб тебя! - кричит ему вслед рассерженный Эйде.

- Ква, ква, ква, - дразнится убегающий автомобиль.

Но есть на свете справедливость, и более покладистый шофер по нашему сигналу останавливает громадную трехтонку. Погрузились. Ритмично застучал мотор, заметалась из стороны в сторону громадная коробка грузовика, побежали назад снежные курганы и притих, наконец, ветер - не догнать ему мощной машины.

Владимир Виницкий