Как мы охотились на енота
У разных народов разные традиции украшать новогодний стол: одни фаршируют гуся, другие утку, третьи поросенка и т.п. А мы с друзьями решили украсить стол фаршированным зайцем. Не слабо?

И вот Иван Игнатьевич, Василий Безухий и ваш покорный слуга ранним утром под Новый год добрались до наших любимых мест, где летом росли капуста и морковь. Погода была отличная, накануне выпал снежок, и пороша была свежая. Легкий морозец, чуть-чуть поскрипывает снежок и тишина. Замечали ли вы, что утренняя тишина какая-то особенная, как бы музыкальная. Она, как хорошая песня, создает радостное, приподнятое настроение. Ночью тоже бывает тишина, но такого настроя, как утренняя, не создает. А воздух? Им же не дышишь, а как бы глотаешь! Нет, что ни говорите, а утренние зори - самые прекрасные минуты суток. Вставайте всегда на зорьке, и многие болезни и знать не будете.

Прошли мы около километра, и я увидел, что метров за 100-120 от дороги что-то копошится вроде. Я шепотом командую друзьям:

- Садись!

Они присели и смотрят на меня. Я им указал на замеченное пятно.

- Заяц! - со свистом произнес Безухий.

- Енот, - выдохнул Игнатьевич.

И мы, пригнувшись, чтобы зверь не сразу заметил нас, устремились туда. Однако через некоторое время он все же заметил нас и рванул в сторону.

- Бери правее! - кричит Игнатьевич.

Я бегу по пашне, заметенной снегом, проваливаюсь в борозды, но бегу. Смотрю, как Игнатьевич в свои пятьдесят лет с ходу перемахивает почти четырехметровый поливочный канал и несется вдоль него по другой стороне. Подбежав к насыпи, я увидел, что зверь по дну канала уходит к дамбе. Расстояние порядочное, но я стреляю. Мимо! Еще стреляю. Опять мимо! Слышу, как Игнатьевич сдуплетил. Хорошо сдуплетил! Жаль, что мимо.

- Мазилы! - кричит Безухий, сбросивший где-то полушубок и теперь догнавший нас.

Мы скатились с насыпи, чтоб енот не видел нас, и бежим вдоль нее по направлению к дамбе. Пробежав метров восемьдесят и на ходу перезарядив ружье, я вскакиваю на насыпь и вижу метрах в пятидесяти енота. Стреляю. Енот перекувырнулся.

- Готов! - кричу я и не верю своим глазам.

Енот вскакивает и делает рывок к дамбе. Иван, тоже вскочивший на насыпь, делает свой выстрел. Енот вильнул в сторону и пропал. Мы подбежали к дамбе, но енота не видим. Как провалился!

- Может, на твоей стороне, - говорю я Игнатьевичу.

- Нет, ищи на своей.

Васька, пробежавший по низу и забежавший на дамбу, говорит:

- Здесь сливная труба. Наверное, он в нее залез.

Безухий и Игнатьевич прыгают вниз и осматриваются.

- Посмотри с другого конца. Может, он уже ушел, - говорит Васька.

Я ищу выход трубы, но не нахожу его. Видимо, его засыпало.

- Тут он, - восклицает Васька. - Видишь, Игнатьевич, глаза горят в трубе.

Я прыгаю вниз. Мы смотрим на енота, он на нас.

- Что будем делать? - спрашиваю я

- Выгонять или ловить будем, - ответил Игнатьевич.

Василий садится на снег, пыхтит, снимая валенки и вытряхивая из них снег, бормоча что-то про каких-то мазил.

- Ты стучи по трубе с другого конца, а мы будем караулить его здесь, - говорит Игнатьевич Безухому.

Мы остались у трубы внизу, я с одного бока, Игнатьевич с другого, Василий на противоположном конце очистил трубу от земли и снега. Затем нашел какую-то палку, похожую на клячу к бредню. После этого Безухий стал стучать по трубе. Енот не реагировал.

- Стучи сильней, - говорит Игнатьевич.

Безухий размахивается и сильно бьет по трубе. Палка лопается, обломок ее бьет Игнатьевича по шее. Он вспоминает сорок апостолов и то ли Васькину, то ли японскую мать и еще каких-то родственников. Безухий не выдерживает, хватает ружье и стреляет в трубу.

- Дубина, что зря палишь? -кричит Игнатьевич, добавляя несколько специфичных слов.

- Да я не в него. Может, испугается и попытается выскочить.

Успокоившись, Игнатьевич прикладывает ухо к трубе.

- Живой, сопит.

- А может, он и двигаться не может. Все-таки мы его вроде зацепили, когда стреляли. Давайте найдем палку подлиннее, зацепим его, может, удастся вытащить, - говорю я.

Мы находим полузасохшее дерево и отламываем от него длинную ветку с сучками. Во время слома мы падаем, я сучком рву на себе рукав маскхалата, а Безухий подвертывает ногу, но мужественно ковыляет к трубе. Попытка сучком на ветке зацепить енота не удаётся, так как он затаился у другого конца трубы и сопит.

- Слушайте, а на какой хрен он нам нужен? Провозимся и без зайчатины останемся. Мясо я есть не буду, шкура мне не нужна, да и вам тоже. Все равно кому-нибудь на выделку придется отдавать по жребию, - говорит Безухий.

- Раньше надо было говорить, когда в азарт не успели войти, - сказал Игнатьевич.

- Давайте расширим второй конец трубы, - предложил я.

Заделали один выход из трубы и начали ножами расширять выход у другого конца. Наконец, с трудом мы проделали отверстие в трубе и Игнатьевич, надев две пары меховых рукавиц, пытается дотянуться до енота, зацепив его палкой, но без успеха. Тогда он быстро ножом еще больше расширяет отверстие, затем сам лезет в трубу, с трудом протискиваясь вперед.

- Сопит? - спрашивает Безухий.

- Сопит.

Игнатьевич упирается в землю, проталкивается дальше.

- Есть, вроде зацепил, - глухо раздается в трубе.

- Молодец, - дружно ревем мы.

Однако Игнатьевич не торопится вылезать и как-то странно дергается телом.

- Что, не можешь ухватить?

В ответ из трубы доносится сопение, но чье - непонятно: Игнатьевича или енота.

- Застрял, - глухо раздалось из трубы.

- Кто? Енот?

- Нет, я.

Мы пытаемся вытащить Игнатьевича, но он ойкает и начинает громко молиться, поминая Бога, душу и Божью матерь. Уважая его религиозные чувства, мы садимся и думаем.

- Может, вперед полезешь?

- Не могу, арматура мешает.

Мы опять думаем. Никто уже не сопит. Ничего не придумав, я берусь за одну ногу, Безухов за другую ногу Игнатьевича и начинаем дергать.

- Изверги! Вы хотя бы оба сразу дергали!

Я начинаю командовать:

- Раз, два - взяли! Раз, два - взяли!

Валенок с ноги Ивана слетает, а Васька летит на куст, оставляя свой кусок маскхалата. Игнатьевич, дергая босой ногой, что-то опять бормочет: то ли про апостолов, то ли про остолопов.

- Сопит? - спрашиваю я.

Теперь Игнатьевич почему-то вспоминает черта, японского городового и какую-то бляху.

- Не расстраивайся, Игнатьевич. Ну, не сопит и не надо.

Мы опять хватаем его за ноги и дергаем по команде.

- За больную мозоль не хватайте, ироды!

- Подается? - спрашиваю я Безухого.

- Вроде ползет.

- Раз, два - взяли! - и мы выдергиваем Ивана Игнатьевича из трубы. Он встает с земли, одна нога босиком, другая в валенке, нос подран, в одной руке нож, в другой руке енот. Енот уже не сопит, а мяучит. Сопит Игнатьевич. Затем он молча бросает добычу на снег и начинает обуваться. Енот вскакивает и бежит по дамбе.

- Охотники, - грустно сплевывает Безухий, - не могли одичавшего кота отличить от енота.

- Азарт, - говорю я не менее грустно.

Мы молча берем ружья и молча идем к пашне искать зайцев. Еноты нам как-то не нужны.

Валентин Бородкин