Отставший
К вечеру в удавках была парочка осенних вальдшнепов и ярко-нарядная, пышная, как кустодиевская купчиха, крякуша. Старый ТОЗ-54 постарался на славу! Что ни говори, а как считал я его самым вальдшнепиным ружьем, так оно и было на деле всякий раз, если брал его на высыпки. Прикладистое, по руке, и осыпь равномерно дает. На ноль четыре десятых миллиметра разнится с ижевской сверловкой канал, а бой совсем другой. Вот бы еще найти умельца и правый получок раззенковать-развернуть под цилиндр - цены бы не было, хоть по вальдшнепам-бекасам, хоть по уткам с подхода. Самое бы ружье вышло цилиндр-чок. Никаких сменных стволов не надо!

Ноги гудели гудом, просясь немного отдохнуть, и <фельдмаршал> души, руководивший походом, на виду ветровальной сосны дал разрешающую команду: <Привал!>

Переломил тулку, снял рюкзак, заметно ополовиненный патронташ, и , скинув с натруженных ног сапоги, потянул завязку рюкзака, чтобы управиться с останим автовокзальным беляшом. Двухчасовой рывок к последнему вечернему автобусу требовал <подзарядки>, и одним молодецким <ать-два> здесь было не обойтись.

На загладку пожевал смесь чайной заварки с сахарным песком. Запил бережеными глотками воды из старинной фляжки. Еще раз любовно оглядев охотничий натюрморт, начал бережно укладывать в рюкзак добытую дичь и неожиданно услышал журавлиный скрип.

Задрал вверх голову, ожидая увидеть в сумеречном пространстве запоздалый клин журавлей, но было пусто в холодеющих к ночи притихших небесах. Да и время журавлиного отлета минуло в середине сентября. Стук клюва и горловое скорготание слышались совсем рядом, понизу.

Собравшись не мешкая, взял в руки ружье и выглянул из-за крайних деревьев на старую прорубь. Через короткое время уловил глазом движение и, всмотревшись, увидел одинокого журавля среди побуревшего, хваченного заморозками зверобоя. Птица медленно и как-то обреченно-покорно приближалась ко мне, переступая ногами-хворостинами, изредка опуская клювастую голову в травы и кустарники, но, видно, ничего не найдя, поднимала ее и, поблескивая глазом, недоуменно осматривалась вокруг, будто дивясь тому, что на открытом, свободном от леса пространстве нет такой привычной воды и корма.

-Подранок! - беспокойно заметалась мысль. - Что делать? Если поймать, то пусть он с Илюшиными курами зимует до весны. А ловить как? А может, устал, заболел? Или уж сам оправится и найдет своих на зимовке?

-Нет, на подранка не похож. И крылья целы. Но почему же не может взлететь? - кружился хоровод вопросов в голове, пока выбирался в густеющих потемках к знакомой колдобистой дороге. Нужно было очень спешить, чтобы не остаться в эту ночь без теплого ночлега.

Знаменитый Пластинин-волчатник рассказывал, как добыл однажды в молодости отставшего от стаи гуся-одиночку: <Летать не может, все понизу да понизу у речки ширяет. Что за дела? Ударил первяком (номер дроби) из чок-борна. Подошел, взял за лапы. Обрадовался. Тяжелая птица. Это тебе не крякаш. Да. А под крыльями, а мамыньки! Желваки с кулак. Даже домой нести расхотелось, и радости от удачи как не бывало. Принес все же домой. Когда ощипали дикаря и опалили на огне, отец и скажи: <Гляди, Мишка, гусь желваки под крыльями намял. От этого и лететь дальше не смог. Окромя твоего стрелу, больше никаких следов на ём нет.>

Значит, и встреченный журавль не смог, видно, продолжать полет из-за слабой тренировки крыльев. Или поздний вывод, или какая иная причина помешала птице встать на крыло вовремя. <Налетал> на родном болоте мало воздушных часов, не окреп крыльями, а дорога дальняя, вот и обескрылел, намяв желваки. Денька четыре отдохнет, опадет опухоль, а там снова поднимется в небо.

Тянулся, поди, сердешный, в самом хвосте усталого каравана, отставая все больше и больше, силился, превозмогая боль за остальными журавлями, минуя удобные для остановки речные поймы и болота, и совсем обескрылев, сел на совершенно неподходящем месте, не дотянув со своими до ночлега.

Неведомо и по сей день, снизились ли остальные над обескрылевшим собратом, кричали ль призывно, зовя за собой, садились ли к нему на вырубку или же журавлиный <эшелон>, гонимый жестким графиком, только прокричал прощально, бодря остающегося одиночку, и, ведомый строгим <командиром>, продолжил обязательную путь-дорогу, оставив журавушку, как заболевшего на марше солдата, при первом встречном полустанке.

- Оправишься - догонишь! Не догонишь - не судьба! - Не может стая жертвовать собой ради одного ослабшего на тысечеверстных пространствах, пока дважды в год меряет из края в край матушку-землю. Сильному жить!

Шагая под яркими, блескучими в холоде октябрьского вечера, звездами думал и думал про отставшего от своих журавушку. Как, должно быть, ему одиноко-тоскливо на той вырубке, да еще я не ко времени ловить птицу надумал. А может, зря не сложилось поймать? И сел-то не к месту. Сколько болот в округе, а угораздило на тверди остановиться и мне на глаза попасть! Глядишь, перехватил бы чего у воды, подкормился чем малость, все покрепче б себя чувствовал.

Через день, будучи за вальдшнепами, сразу пошел к той вырубке, думая встретить журавля, но сколько ни ходил, нигде не нашел. Улетел, поди. А может, ушагал пешком и набрел где на речку и на болото. Или хищнику на зуб попал.

Думай теперь.

Анвяр Бикмуллин Секс шоп интернет магазин. Интернет секс шоп, ультрареалистик.