Первый снег
Надо признаться, осенняя пора - скудна. Быстро несутся серые темные тучи, сад поредел, стал унылый. Намело павших листьев и на лестнице, и на деревянной террасе моего дома. За частоколом видно сжатое поле, кучное. В саду ни звука, как-то замерло, - все улетели певуньи. Еще недавно трещали дрозды в рябиннике, а вот - пролетит мимо ворона, каркнет - только и всего.

К вечеру тучи желтеют, доносится запах дыма от овина и слышно вдали стук цепов - молотьба ржи. Вдали по проселку едет воз сена. Все как-то тоскливо, бедно. Сараи и избы деревни стоят темные, скучные. На реке вода покрыта зыбью, злая, свинцовая. Осока упала, качается от ветра у воды. Лодка моя у берега в кустах полна воды, тоже какая-то скучная, сиротливая.

В сердце - грусть. Один я. Ко мне давно никто и не едет. В Москве теперь лучше: театры, веселье. Ходят в гости друг к другу, рестораны, новости разные, шумят политики.

Иду по тропинке около леса. Возвращаюсь в дом. Около меня припрыгивает мой ручной заяц. Припрыгнет, сядет и слушает.

- Ты что за мной все шляешься? - говорю я ему. - Ишь, толстый! Побелел. К снегу готовишься? Хитрость какая!..

Заяц прыгает около моих ног, не отходит. Лес кругом, а он не уходит - боится. Непонятно. Любит дедушку - сторожа моего дома, тот его кормит кочерыжками, репой и морковью. Но я кажусь ему лучше. Без меня он спит в дровах, в хворосте на кухне. Когда я приеду, спать идет со мной, просится в постель. Прыгнуть сам не может. Надо брать за уши и тащить к себе. На окно прыгает, а на постель не может. Я смотрю на него и ругаю:

- Вот я тебя зажарю и съем. Обжора! Вот погоди, лопнешь.

Заяц сидит передо мной, поставит уши и слушает. Но он знает, что его в обиду не дам.

Собаку мою, пойнтера Феба, он не боится. Феб не обращает на него никакого внимания. Заяц ему не противен, как моя ручная лисица, которая была у меня, и барсук. Когда те подходили к Фебу, он тихонько рычал, а заяц, когда Феб лежит на полу, устраивается у его живота и спит.

Больше всего заяц боится деревенских мальчиков. Он от них бежит опрометью, как от чужой собаки.

Я водил его в лес много раз, но он не уходил. Ушел барсук, лисица, даже белка ручная, которая не раз возвращалась. Но заяц привык к дому и не уходил.

Когда я пришел домой и сел на террасе, заяц около дома, в саду , зарылся под опавшие листья и затаился там.

А когда за домом, далеко, в калитку шел сторож-дед, заяц выскочил из-под листьев и побежал его встречать. Почему он, не видя, слышал, что калиткой стукнул дед? Войди другой - он не показался бы из своего убежища. Забавно, что заяц, когда лаяла собака сторожа дома, тоже принимал участие и беспокоился.

С моими друзьями - охотниками, приезжавшими ко мне, он был дружен, сидел у них на коленях, позволял себя гладить. Но оставался недолго, и в лес не шел даже со сторожем дома моего. Только - со мной.

Заяц не боялся домашнего барана. Если баран норовил съесть капусту, которую давали зайцу, - заяц отчаянно бил барана лапами по морде.

Заяц не любил кошек, но не боялся их.

Когда заяц спал со мной - то так крепко, что я перетаскивал его за ноги, и он не слышал. Но когда далеко за деревней ехали по мосту, он просыпался и будил меня, стуча лапами по мне, по ногам. Боюсь ошибиться, но мне казалось, что просыпался заяц только тогда, когда ехали ко мне. Конечно, можно признать вздором, что я пишу, но я так наблюдал.

Обоняние у охотничьих собак чудесно, но и слух зверьков удивителен. Отдаленный крик филина приводил зайца в оцепенение, и он бросался бежать, залезал в дрова и хворост.

Наутро, когда я проснулся, в окнах было бело. За ночь выпал снег. Какая красота. Светло. Какая бодрость в воздухе.

Пахнет снегом, потемнели леса.

Заяц рад больше всех снегу. Все время у крыльца, прыгает, ложится, домой не идет.

- Во пороша-то хороша... - говорит сторож-дед. - Жди, к тебе, Лисеич, Гарасим придет. Сейчас самая охота. Ишь, наш Васька как рад, гляди-ка, снегу-то. Домой не загонишь. И не ест ничего. Снегом напихался. Знать, ему надобно, белый стал... подлаживается, чтобы не видали. Как все устроено у Господа - и зайца хоронит. Э-эх, человеку не дадено...

Верно сказал дед: пришел ко мне охотник, крестьянин Герасим Дементьевич.

- Ну, Лисеич, - сказал Герасим, - и чего... Вот что: у Глубоких Ям, по ту сторону, где глухарей выводок нашли, помнишь, - что наследили рыси... Сосчитал - шесть. Вот охота! Но по деревьям, знать, ушли, Я дале не искал, а значит, их там место. А у Поповки - волчий след, в утро прошел. Должно, видать - в моховое болото ушел.

- Видал ли ты рысей-то, Герасим Дементьевич? - спросил я.

- В этот раз не видал, - ответил Герасим, - а прошлый-то год убил одну в овраге. Куда ее? Шкурку-то отдал я одному из Москвы. Ведь оне есть велики, и вот злые... Орут вот, как кошки, а хвоста нет. А на деревьях их не увидишь, к дереву припадет - не видать. Глаза отводит.

- А не слыхал ты, что кто приучил рысь, вот как я - зайца?

- Не слыхал. Где ж, она злая, нешто ее приручишь. Зайца-то легко... Рысь где же, она загрызет...

- А я видал, говорю, рысь большую, ручную. Ну, вот просто как кошка.

Герасим посмотрел на меня с недоверием.

- Видал в Москве, у Арсения Абрамовича Морозова, - говорю я, - большая рысь, на ушах кисточки, красавица. Глаза большие. Сидела у меня на руках, и я ее гладил. А она мурлыкала, вроде вот как кошка.

- Да что ты? - удивился Герасим. - Чудно... Вот, Лисеич что, дело какое. Очень жисть этих зверьков тоже тяжкая. Человек на их нападает, куда деться им, житье трудное. Человеку тоже друг от дружки спасаться надо. Выходит, что человек тоже в зле живет.

- Говорили в старину, - говорю я, - что человек человеку волк.

- В старину... - сказал Герасим, - сказано было? А пошто же доселе так осталось?

И Герасим засмеялся.

- А то и то: человек-то человеку много хуже, чем волк. Волки-то друг дружку не обижают. Дай-ка волю человеку, сними-ка сабель, штык, да закон - хуже волков друг дружку заели бы, замучили,,, Скажи - пошто вот заяц живет с тобой, не уходит в жисть свою прежнюю?

- Я сам, - говорю, - удивляюсь.

- А вот зверь - а с понятием. Он чует, что ты, Лисеич, любишь его, не погубишь, жалеешь. Вот что... Заметь - зверь малый расстался с волей для тебя, сердце его малое привязалося к дружбе, с человеком жить, что и собака...

- Но я кормлю его...

- Это не все. Вот и дед кормит его, более еще, без тебя-то. А он с тобой все. Знает, что ты его кормить велишь, хозяин ты, и обижать не дашь. Как дитя малое чувствует...

Заяц сидел на подоконнике. Он вдруг весь вытянулся, высоко поставил уши и слушал. Его светлые раскосые глаза настороженно застыли.

- Смотри-ка, заяц слушает, - говорю я Герасиму. - Не едет ли кто?

- Ишь ты, - подойдя к окну, сказал Герасим, - верно ведь: кто-то в ворота заворачивает. Это к тебе, Лисеич...

Посмотрев в окно, я увидел тарантас. В нем сидел человек небольшого роста, закутанный в шерстяной шарф, в котелке - Валентин Александрович Серов..

Я встретил гостя у крыльца. Заяц прыгал, увидав знакомого, - Серов летом был у меня, написал этюд с зайца. Тот послушно ему позировал.

Валентин Александрович любил животных и хорошо их рисовал.

Герасим Дементьич уговаривал нас пойти на охоту в порошу. Говорил:

- Теперь следы нахожены новые. Пойдемте. Тут на поле, к склону, к кустарникам, недалеко. Зайцы есть, залегли. Возьмем пару. Жаркое будет.

- Невозможно, я не могу, - сказал Валентин Александрович, показав на сидящего у меня на руках зайца. - Застрелишь такого и будешь каяться. Ты, Константин, всю охоту испортил.

- Чего ведь это... - говорит смеясь Герасим, - это свой теперь, а те дикие.

- Нет, - говорит Серов, - не могу. Как-то неловко стрелять в таких. Смотри-ка - сидит, не уходит... Почему? Странно. А? Узнал меня!...

Года три тому назад в Париже, в магазине русских работ, художественной индустрии Елизаветой Михайловной Мухановой была сделана выставка картин русской живописи из частных собраний. Приглашенный в качестве участника, я накануне ее открытия был там, и увидел, как с трогательным вниманием несколько не знакомых мне дам искали место - где бы повесить картину Серова <Заяц>. Это был тот этюд, который Серов написал летом с моего зайца. Этюд поместили на стене в хорошо освещенном месте.

Когда окончилась развеска картин, мы с пожилой дамой вышли вместе из магазина. По дороге моя новая знакомая мне рассказала, что она и муж ее хорошо знали Валентина Александровича и что картина <Заяц> принадлежала им. Этюд этот висел у них в доме.

- А что же, - спросил я, - ваш супруг придет завтра на открытие?

- Нет, - ответила печально дама. - Его расстреляли в России...

Простившись со мной, дама спустилась в метро...

Идя домой, я вспомнил Серова, своего ручного зайца, осень позднюю, свой сад и дом - там в стране родной... Вспомнил, как давний сон... И подумал: <А зайца моего тоже, наверно, расстреляли>.

Константин Коровин чемоданы baldinini